глава X

Иван Дмитрич лежал в такой же позе, как вчера, обхватив голову руками и поджав ноги. Лица его не было видно., Здравствуйте, мой друг,, сказал Андрей Ефимыч., Вы не спите?, Во-первых, я вам не друг,, проговорил Иван Дмитрич в подушку,, а во-вторых, вы напрасно хлопочете: вы не добьетесь от меня ни одного слова., Странно…, пробормотал Андрей Ефимыч в смущении., Вчера мы беседовали так мирно, но вдруг вы почему-то обиделись и сразу оборвали… Вероятно, я выразился как-нибудь неловко или, быть может, высказал мысль, несогласную с вашими убеждениями…, Да, так я вам и поверю!, сказал Иван Дмитрич, приподнимаясь и глядя на доктора насмешливо и с тревогой; глаза у него были красны., Можете идти шпионить и пытать в другое место, а тут вам нечего делать.

Я еще вчера понял, зачем вы приходили., Странная фантазия!, усмехнулся доктор., Значит, вы полагаете, что я шпион?, Да, полагаю… Шпион или доктор, к которому положили меня на испытание,, это всё равно., Ах, какой вы, право, извините… чудак! Доктор сел на табурет возле постели и укоризненно покачал головой., Но допустим, что вы правы,, сказал он., Допустим, что я предательски ловлю вас на слове, чтобы выдать полиции. Вас арестуют и потом судят.

Но разве в суде и в тюрьме вам будет хуже, чем здесь? А если сошлют на поселение и даже на каторгу, то разве это хуже, чем сидеть в этом флигеле? Полагаю, не хуже… Чего же бояться? Видимо, эти слова подействовали на Ивана Дмитрича. Он покойно сел. Был пятый час вечера,, время, когда обыкновенно Андрей Ефимыч ходит у себя по комнатам и Дарьюшка спрашивает его, не пора ли ему пиво пить. На дворе была тихая, ясная погода., А я после обеда вышел прогуляться, да вот и зашел, как видите,, сказал доктор., Совсем весна., Теперь какой месяц?

Март?, спросил Иван Дмитрич., Да, конец марта., Грязно на дворе?, Нет, не очень. В саду уже тропинки., Теперь бы хорошо проехаться в коляске куда-нибудь за город,, сказал Иван Дмитрич, потирая свои красные глаза, точно спросонок,, потом вернуться бы домой в теплый, уютный кабинет и… и полечиться у порядочного доктора от головной боли… Давно уже я не жил по-человечески. А здесь гадко! Нестерпимо гадко! После вчерашнего возбуждения он был утомлен и вял и говорил неохотно.

Пальцы у него дрожали, и по лицу видно было, что у него сильно болела голова., Между теплым, уютным кабинетом и этою палатой нет никакой разницы,, сказал Андрей Ефимыч., Покой и довольство человека не вне его, а в нем самом., То есть как?, Обыкновенный человек ждет хорошего или дурного извне, то есть от коляски и кабинета, а мыслящий, от самого себя., Идите, проповедуйте эту философию в Греции, где тепло и пахнет померанцем, а здесь она не по климату.

С кем это я говорил о Диогене? С вами, что ли?, Да, вчера со мной., Диоген не нуждался в кабинете и в теплом помещении; там и без того жарко. Лежи себе в бочке да кушай апельсины и оливки. А доведись ему в России жить, так он не то что в декабре, а в мае запросился бы в комнату. Небось, скрючило бы от холода., Нет. Холод, как и вообще всякую боль, можно не чувствовать. Марк Аврелий сказал: «Боль есть живое представление о боли: сделай усилие воли, чтоб изменить это представление, откинь его, перестань жаловаться, и боль исчезнет».

Это справедливо. Мудрец, или, попросту, мыслящий, вдумчивый человек отличается именно тем, что презирает страдание; он всегда доволен и ничему не удивляется., Значит, я идиот, так как я страдаю, недоволен и удивляюсь человеческой подлости., Это вы напрасно. Если вы почаще будете вдумываться, то вы поймете, как ничтожно всё то внешнее, что волнует нас. Нужно стремиться к уразумению жизни, а в нем, истинное благо., Уразумение…, поморщился Иван Дмитрич., Внешнее, внутреннее… Извините, я этого не понимаю.

Я знаю только,, сказал он, вставая и сердито глядя на доктора,, я знаю, что бог создал меня из теплой крови и нервов, да-с! А органическая ткань, если она жизнеспособна, должна реагировать на всякое раздражение. И я реагирую! На боль я отвечаю криком и слезами, на подлость, негодованием, на мерзость, отвращением. По-моему, это собственно и называется жизнью. Чем ниже организм, тем он менее чувствителен и тем слабее отвечает на раздражение, и чем выше, тем он восприимчивее и энергичнее реагирует на действительность.

Как не знать этого? Доктор, а не знает таких пустяков! Чтобы презирать страдание, быть всегда довольным и ничему не удивляться, нужно дойти вот до этакого состояния,, и Иван Дмитрич указал на толстого, заплывшего жиром мужика,, или же закалить себя страданиями до такой степени, чтобы потерять всякую чувствительность к ним, то есть, другими словами, перестать жить. Извините, я не мудрец и не философ,, продолжал Иван Дмитрич с раздражением,, и ничего я в этом не понимаю.

Я не в состоянии рассуждать., Напротив, вы прекрасно рассуждаете., Стоики, которых вы пародируете, были замечательные люди, но учение их застыло еще две тысячи лет назад и ни капли не подвинулось вперед и не будет двигаться, так как оно не практично и не жизненно. Оно имело успех только у меньшинства, которое проводит свою жизнь в штудировании и смаковании всяких учений, большинство же не понимало его. Учение, проповедующее равнодушие к богатству, к удобствам жизни, презрение к страданиям и смерти, совсем непонятно для громадного большинства, так как это большинство никогда не знало ни богатства, ни удобств в жизни; а презирать страдания значило бы для него презирать самую жизнь, так как всё существо человека состоит из ощущений голода, холода, обид, потерь и гамлетовского страха перед смертью.

В этих ощущениях вся жизнь: ею можно тяготиться, ненавидеть ее, но не презирать. Да, так, повторяю, учение стоиков никогда не может иметь будущности, прогрессируют же, как видите, от начала века до сегодня борьба, чуткость к боли, способность отвечать на раздражение… Иван Дмитрич вдруг потерял нить мыслей, остановился и досадливо потер лоб., Хотел сказать что-то важное, да сбился,, сказал он., О чем я? Да! Так вот я и говорю: кто-то из стоиков продал себя в рабство затем, чтобы выкупить своего ближнего.

Вот видите, значит, и стоик реагировал на раздражение, так как для такого великодушного акта, как уничтожение себя ради ближнего, нужна возмущенная, сострадающая душа. Я забыл тут в тюрьме всё, что учил, а то бы еще что-нибудь вспомнил. А Христа взять? Христос отвечал на действительность тем, что плакал, улыбался, печалился, гневался, даже тосковал; он не с улыбкой шел навстречу страданиям и не презирал смерти, а молился в саду Гефсиманском, чтобы его миновала чаша сия.

Иван Дмитрич засмеялся и сел., Положим, покой и довольство человека не вне его, а в нем самом,, сказал он., Положим, нужно презирать страдания и ничему не удивляться. Но вы-то на каком основании проповедуете это? Вы мудрец? Философ?, Нет, я не философ, но проповедовать это должен каждый, потому что это разумно., Нет, я хочу знать, почему вы в деле уразумения, презрения к страданиям и прочее считаете себя компетентным? Разве вы страдали когда-нибудь?

Вы имеете понятие о страданиях? Позвольте: вас в детстве секли?, Нет, мои родители питали отвращение к телесным наказаниям., А меня отец порол жестоко. Мой отец был крутой, геморроидальный чиновник, с длинным носом и с желтою шеей. Но будем говорить о вас. Во всю вашу жизнь до вас никто не дотронулся пальцем, никто вас не запугивал, не забивал; здоровы вы, как бык. Росли вы под крылышком отца и учились на его счет, а потом сразу захватили синекуру.

Больше двадцати лет вы жили на бесплатной квартире, с отоплением, с освещением, с прислугой, имея притом право работать как и сколько вам угодно, хоть ничего не делать. От природы вы человек ленивый, рыхлый и потому старались складывать свою жизнь так, чтобы вас ничто не беспокоило и не двигало с места. Дела вы сдали фельдшеру и прочей сволочи, а сами сидели в тепле да в тишине, копили деньги, книжки почитывали, услаждали себя размышлениями о разной возвышенной чепухе и (Иван Дмитрич посмотрел на красный нос доктора) выпивахом.

Одним словом, жизни вы не видели, не знаете ее совершенно, а с действительностью знакомы только теоретически. А презираете вы страдания и ничему не удивляетесь по очень простой причине: суета сует, внешнее и внутреннее, презрение к жизни, страданиям и смерти, уразумение, истинное благо,, всё это философия, самая подходящая для российского лежебока. Видите вы, например, как мужик бьет жену. Зачем вступаться? Пускай бьет, всё равно оба помрут рано или поздно; и бьющий к тому же оскорбляет побоями не того, кого бьет, а самого себя.

Пьянствовать глупо, неприлично, но пить, умирать и не пить, умирать. Приходит баба, зубы болят… Ну, что ж? Ведь есть представление о боли и к тому же без болезней не проживешь на этом свете, все помрем, а потому ступай баба прочь, не мешай мне мыслить и водку пить. Молодой человек просит совета, что делать, как жить; прежде чем ответить, другой бы задумался, а тут уж готов ответ: стремись к уразумению или к истинному благу. А что такое это фантастическое «истинное благо»?

Ответа нет, конечно. Нас держат здесь за решеткой, гноят, истязуют, но это прекрасно и разумно, потому что между этою палатой и теплым, уютным кабинетом нет никакой разницы. Удобная философия: и делать нечего, и совесть чиста, и мудрецом себя чувствуешь… Нет, сударь, это не философия, не мышление, не широта взгляда, а лень, факирство, сонная одурь… Да!, опять рассердился Иван Дмитрич., Страдания презираете, а небось прищеми вам дверью палец, так заорете во все горло!, А может, и не заору,, сказал Андрей Ефимыч, кротко улыбаясь., Да, как же!

А вот если бы вас трахнул паралич или, положим, какой-нибудь дурак и наглец, пользуясь своим положением и чином, оскорбил вас публично и вы знали бы, что это пройдет ему безнаказанно,, ну, тогда бы вы поняли, как это отсылать других к уразумению и истинному благу., Это оригинально,, сказал Андрей Ефимыч, смеясь от удовольствия и потирая руки., Меня приятно поражает в вас склонность к обобщениям, а моя характеристика, которую вы только что изволили сделать, просто блестяща.

Признаться, беседа с вами доставляет мне громадное удовольствие. Ну-с, я вас выслушал, теперь и вы благоволите выслушать меня…