глава XVIII

Андрей Ефимыч отошел к окну и посмотрел в поле. Уже становилось темно, и на горизонте с правой стороны восходила холодная, багровая луна. Недалеко от больничного забора, в ста саженях, не больше, стоял высокий белый дом, обнесенный каменною стеной. Это была тюрьма. «Вот она действительность!», подумал Андрей Ефимыч, и ему стало страшно. Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в костопальном заводе. Сзади послышался вздох.

Андрей Ефимыч оглянулся и увидел человека с блестящими звездами и с орденами на груди, который улыбался и лукаво подмигивал глазом. И это показалось страшным. Андрей Ефимыч уверял себя, что в луне и в тюрьме нет ничего особенного, что и психически здоровые люди носят ордена и что всё со временем сгниет и обратится в глину, но отчаяние вдруг овладело им, он ухватился обеими руками за решетку и изо всей силы потряс ее. Крепкая решетка не поддалась.

Потом, чтобы не так было страшно, он пошел к постели Ивана Дмитрича и сел., Я пал духом, дорогой мой,, пробормотал он, дрожа и утирая холодный пот., Пал духом., А вы пофилософствуйте,, сказал насмешливо Иван Дмитрич., Боже мой, боже мой… Да, да… Вы как-то изволили говорить, что в России нет философии, но философствуют все, даже мелюзга. Но ведь от философствования мелюзги никому нет вреда,, сказал Андрей Ефимыч таким тоном, как будто хотел заплакать и разжалобить., Зачем же, дорогой мой, этот злорадный смех?

И как не философствовать этой мелюзге, если она не удовлетворена? Умному, образованному, гордому, свободолюбивому человеку, подобию божию, нет другого выхода, как идти лекарем в грязный, глупый городишко, и всю жизнь банки, пиявки, горчишники! Шарлатанство, узость, пошлость! О, боже мой!, Вы болтаете глупости. Если в лекаря противно, шли бы в министры., Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой… Был я равнодушен, бодро и здраво рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал духом… прострация… Слабы мы, дрянные мы… И вы тоже, дорогой мой.

Вы умны, благородны, с молоком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели… Слабы, слабы! Что-то еще неотвязчивое, кроме страха и чувства обиды, томило Андрея Ефимыча всё время с наступления вечера. Наконец он сообразил, что это ему хочется пива и курить., Я выйду отсюда, дорогой мой,, сказал он., Скажу, чтобы сюда огня дали… Не могу так… не в состоянии… Андрей Ефимыч пошел к двери и отворил ее, но тотчас же Никита вскочил и загородил ему дорогу., Куда вы?

Нельзя, нельзя!, сказал он., Пора спать!, Но я только на минуту, по двору пройтись!, оторопел Андрей Ефимыч., Нельзя, нельзя, не приказано. Сами знаете. Никита захлопнул дверь и прислонился к ней спиной., Но если я выйду отсюда, что кому сделается от этого?, спросил Андрей Ефимыч, пожимая плечами., Не понимаю! Никита, я должен выйти!, сказал он дрогнувшим голосом., Мне нужно!, Не заводите беспорядков, нехорошо!, сказал наставительно Никита., Это чёрт знает что такое!, вскрикнул вдруг Иван Дмитрич и вскочил., Какое он имеет право не пускать?

Как они смеют держать нас здесь? В законе, кажется, ясно сказано, что никто не может быть лишен свободы без суда! Это насилие! Произвол!, Конечно, произвол!, сказал Андрей Ефимыч, подбодряемый криком Ивана Дмитрича., Мне нужно, я должен выйти! Он не имеет права! Отпусти, тебе говорят!, Слышишь, тупая скотина?, крикнул Иван Дмитрич и постучал кулаком в дверь., Отвори, а то я дверь выломаю! Живодер!, Отвори!, крикнул Андрей Ефимыч, дрожа всем телом., Я требую!, Поговори еще!, ответил за дверью Никита., Поговори!, По крайней мере, поди позови сюда Евгения Федорыча!

Скажи, что я прошу его пожаловать… на минуту!, Завтра они сами придут., Никогда нас не выпустят!, продолжал между тем Иван Дмитрич., Сгноят нас здесь! О, господи, неужели же в самом деле на том свете нет ада и эти негодяи будут прощены? Где же справедливость? Отвори, негодяй, я задыхаюсь!, крикнул он сиплым голосом и навалился на дверь., Я размозжу себе голову! Убийцы! Никита быстро отворил дверь, грубо, обеими руками и коленом отпихнул Андрея Ефимыча, потом размахнулся и ударил его кулаком по лицу.

Андрею Ефимычу показалось, что громадная соленая волна накрыла его с головой и потащила к кровати; в самом деле, во рту было солоно: вероятно, из зубов пошла кровь. Он, точно желая выплыть, замахал руками и ухватился за чью-то кровать, и в это время почувствовал, что Никита два раза ударил его в спину. Громко вскрикнул Иван Дмитрич. Должно быть, и его били. Затем всё стихло. Жидкий лунный свет шел сквозь решетки, и на полу лежала тень, похожая на сеть.

Было страшно. Андрей Ефимыч лег и притаил дыхание; он с ужасом ждал, что его ударят еще раз. Точно кто взял серп, воткнул в него и несколько раз повернул в груди и в кишках. От боли он укусил подушку и стиснул зубы, и вдруг в голове его, среди хаоса, ясно мелькнула страшная, невыносимая мысль, что такую же точно боль должны были испытывать годами, изо дня в день эти люди, казавшиеся теперь при лунном свете черными тенями. Как могло случиться, что в продолжение больше чем двадцати лет он не знал и не хотел знать этого?

Он не знал, не имел понятия о боли, значит, он не виноват, но совесть, такая же несговорчивая и грубая, как Никита, заставила его похолодеть от затылка до пят. Он вскочил, хотел крикнуть изо всех сил и бежать скорее, чтоб убить Никиту, потом Хоботова, смотрителя и фельдшера, потом себя, но из груди не вышло ни одного звука, и ноги не повиновались; задыхаясь, он рванул на груди халат и рубаху, порвал и без чувств повалился на кровать.